Многие привыкли смотреть на классиков беларусской литературы через призму школьной программы. А она, к сожалению, обычно ограничивается общими фразами о «таланте» и «знаменитых произведениях» и краткими сведениями из биографий. Без большой заинтересованности понять, почему именно этих людей считают знаковыми личностями для нашей культуры, сложно. «Зеркало» исправляет это в проекте «Внеклассное чтение». В нем мы по пунктам объясняем, почему тот или иной писатель достоин вашего внимания, и доказываем, что беларусское можно любить не только за то, что оно свое, а еще и за то, что это действительно круто. Мы уже говорили о Владимире Короткевиче и Иване Мележе, Максиме Богдановиче и Василе Быкове, Янке Купале и Якубе Коласе, Максиме Горецком и Кузьме Чорном, Максиме Танке и Михасе Стрельцове. Герой этого текста — Янка Брыль.
1. В единственном романе показал Вторую мировую, а не Великую Отечественную
Дорогами Второй мировой войны прошли десятки беларусских писателей. Для подавляющего большинства из них борьба с нацистами началась 22 июня 1941-го, когда Германия напала на Советский Союз. Для Брыля же — на два года раньше. Польские власти (Западная Беларусь, где он жил, тогда входила в состав этой страны) взяли двухметрового Янку во вновь созданную морскую пехоту. Поэтому начало Второй мировой он встретил в районе Гдыни, отбивая атаку немцев. Недаром в этом городе с 2009 года есть улица, названная в его честь, а сам он как ветеран получал выплаты от Польши.
После недолгих боев Брыль попал в плен, сбежал оттуда, но был пойман. В августе 1941-го его отпустили домой. Уже под немецкой оккупацией Янка работал в Минске, в Историческом музее. Потом бежал из города, вернулся домой и стал партизанским связным, позже — разведчиком. Также он участвовал в знаменитом партизанском параде, который проходил в столице Беларуси. Но вплоть до 1952-го, когда он получил Сталинскую премию третьей степени за повесть «У Забалоцці днее», писатель боялся ареста за свое «антисоветское» прошлое: службу в польской армии, немецкий плен, работу под оккупацией.
На этих фактах из биографии Брыля мы остановились намеренно: они нашли воплощение в его единственном романе. Вообще после Второй мировой он как литератор стремился быстрее приспособиться к новым реалиям. В 1961-м, читая в польском переводе роман Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол» (в СССР его тогда еще не решились издать), он рассуждал: «„Вучобай“ ды паслухмянствам прыпсаваўся быў і я… і цяпер трэба назад адвучвацца. Мала таго — шкадаваць трэба горка, колькі дарма напсаваў і дзён, і паперы». Именно в тот момент он начал разрабатывать замысел романа «Птушкі і гнёзды» (1962—1964), названного автором «книгой одной молодости». Сюжет произведения основывается на биографии самого Брыля: главный герой Алесь Руневич родом из Западной Беларуси служит в польской армии, попадает в плен, сбегает. Его судьба символизирует историю целого поколения беларусов, чья молодость пришлась на войну.
Что же такого выдающегося в этом романе? После завершения Второй мировой главными героями произведений в советской литературе становились маршалы и генералы, события показывались масштабно, пафосно — таким образом происходила мифологизация войны. Требовался новый, правдивый, ракурс. Среди тех, кто предложил его, был Василь Быков, давший слово обычным солдатам или младшим офицерам и поставивший их перед необходимостью морального выбора. Брыль, который создавал свое произведение в эти же времена, тоже ведет речь от имени человека «снизу», но придумывает свой ракурс. Главное отличие в том, что «Птушкі і гнёзды» — лирический роман. Текст делится на отдельные эпизоды-кадры, связь между которыми создают ассоциации и образы, что было нетипично для тогдашней литературы.
Вот, например, как автор передает побег на свободу главного героя (напомним, Брыль сам сбегал из плена) и его единомышленника: «Усё гэта было — і ўпартае жалеза кратаў, якія ім удалося ўсё ж такі знізу сарваць з гваздоў і адагнуць уверх, каб праціснуцца; і дрот, пад які яны падграбліся, нібы па-пастушынаму ўбіваючыся ў чужыя яблыкі; і першы след на сыраватай мякаці дарожнага пяску; і ласкавыя дотыкі вецця з лістотай, калі ішлі пад бярозамі; і казытлівыя каласы пад расстаўленымі, як да лёту, рукамі…» Такие детали и вообще передача сцены в первую очередь через эмоции были прорывными для тогдашней литературы.
«Самі дзеянні не паказаны ва ўсіх падрабязнасцях. Зафіксаваныя толькі эмацыянальныя вобразы, уражанні <…>, — описывала роман исследовательница Ольга Никифорова. — Адчуванні неспрактыкаваных уцекачоў выдатна перадае нечаканае параўнанне з дзіцячага свету, а заключны эмацыянальны акорд уліваецца ў адзіную мелодыю, галоўны вобразна-сімвалічны лейтматыў рамана: вольная птушка ляціць да роднага гнязда».
В романе по-новому был показан и нацизм — с нетрадиционного для советской литературы ракурса. Носители этой идеологии показывались не на фронте, а в тылу. Кроме того, Брыль довольно смело сближал фигуры Гитлера и Сталина — как писали исследователи, «не декларативно, а через образно-ассоциативные связи». Разумеется, иначе в те времена написать и нельзя было.
Там не менее произведение и так подвергли цензуре — об этом вспоминал сам Брыль. Здесь нужно вернуться к моменту, когда будущего писателя выпускали из немецкого плена. Тогда нацисты, готовясь к нападению на СССР, освобождали свои лагеря от захваченных во время войны с Польшей. 4 июня 1941-го Брыля перевели на завод под надзор полиции, а также разрешили заполнить анкеты для возвращения домой. «А анкеты поштай жа не пашлеш — мы па чарзе мусілі вазіць іх у Берлін, — вспоминал Брыль. — І вось апошняя чарга прыпала мне — я быў у [савецкім] консульстве 21 чэрвеня, за дзень да вайны. Я глядзеў на партрэт Сталіна на сцяне й думаў: Божа, куды я вяртаюся і што там са мной будзе?! Усё гэта адбываецца й з героем рамана Алесем Руневічам. І кожнага разу сцэна ў консульстве выкідалася цэнзарамі». Только в годы независимости он наконец выдал «Птушкі і гнёзды» в том виде, в каком задумывал.
2. Стал предшественником нобелистки Алексиевич и вдохновил ее на работу
В 2015-м литературного Нобеля получила беларусская писательница Светлана Алексиевич. Формулировка была следующая: «За ее многоголосное творчество — памятник страданиям и мужеству в наше время». Произведения Алексиевич основываются на реальных историях: она беседовала с женщинами — участницами Второй мировой войны («У войны не женское лицо»), участниками войны в Афганистане («Цинковые мальчики»), жертвами и ликвидаторами аварии на Чернобыльской АЭС («Чернобыльская молитва»), выходцами из СССР («Время секонд-хенд»).
Янка Брыль был одним из тех, кто в свое время дал рекомендацию Алексиевич для вступления в Союз писателей. Но, конечно, мы вспоминаем его совсем не поэтому. Среди своих учителей сама она называла писателя Алеся Адамовича — и в этом не было ничего удивительного. Именно последнему принадлежали две этапные книги, написанные в соавторстве, которые, очевидно, вдохновили Алексиевич. Вместе с российским писателем Даниилом Граниным Адамович создал «Блокадную книгу» (1977—1982), в которой записал воспоминания людей, во время Второй мировой выживавших в блокадном Ленинграде. А до этого вместе как раз с Брылем и литературоведом Владимиром Колесником написал легендарную книгу «Я з вогненнай вёскі».
В начале 1970-х в течение трех лет они ездили по населенным пунктам, которые во время войны нацисты уничтожили вместе с жителями, и поговорили с более чем тремя сотнями уцелевших людей. Их монологи и вошли в книгу. Среди них в том числе были рассказы бабушек, которые жили с пробитыми головами (им стреляли в затылок, но немного промахивались), и детей, которые выжили в братских могилах под телом кого-то из родственников.
Работа была коллективная. «У аналітычным раздзеле пра фашызм выразна адчуваецца рука Адамовіча — яна адчуваецца ў кожным радку, — вспоминал редактор книги Василь Сёмуха. — Адамовіч у большай ступені публіцыст. Але калі ідуць невялікія каментарыі, тут ужо разгадаць, дзе Калеснік, дзе Брыль, а дзе Адамовіч, вельмі цяжка. Аднак ва ўступах да апавяданняў Брыль пазнаецца лёгка, бо так пісаць ён умеў, умее і будзе ўмець пісаць! Але яны так і не выдалі, хто што канкрэтна напісаў. Больш за тое: адзін пісаў, а другі чытаў і правіў, і — наадварот. Таму, я б сказаў, тут адзін аўтар у трох асобах. Плюс чацвёрты — гэта кожны апавядальнік».
«Мы ўтрох і запісвалі ўспаміны тых, хто ацалеў падчас палення беларускіх вёсак, і плакалі, і маўчалі, усё было перажыта намі разам», — говорил сам Брыль.
Работая над книгой, осмысливая свой опыт, Брыль пришел к крамольному по советским меркам выводу, что для беларусов Вторая мировая была войной гражданской. «Тут, на Лагойшчыне, — отмечал он в полевых заметках, — яшчэ раз моцнае, агіднае пацвярджэнне таго, чаго мы „не хочам падкрэсліваць“, — вайна, па сутнасці, грамадзянская. Процьма паліцыі, падзел вёсак на тых і тых, жорсткасць жахлівая, ажно пытаешся: адкуль яна такая?»
Ничего удивительного, что и здесь авторы столкнулись с советской цензурой. Например, им пришлось убрать историю насилия со стороны партизанского командира, многочисленные истории расстрелов мирных жителей партизанами, партизанских грабежей. Всего же у Михаила Дельца, председателя Госкомитета по печати, было 96 замечаний к книге. Одно из них — «герои книги бедные, неопрятные и небритые». «Прыходзім мы да чалавека, ён не голены, і мы павінны яму прапанаваць: ідзі пагаліся, а потым ужо будзеш расказваць, як у агні гарэў?» — иронично спрашивал Адамович. Книгу спас секретарь беларусской компартии по идеологии Александр Кузьмин, в прошлом военный летчик. Благодаря ему из 96 замечаний осталось всего два.
Но даже несмотря на купюры, книга стала бестселлером. Писатель Михась Стрельцов назвал ее «хаджэннем па чалавечых пакутах, па вогненных кручах зямнога пекла». «Это великая книга, — отмечала Алексиевич. — <…> Нельзя было ставить знак равенства между тем, что я видела и слышала, и тем, что выходило из-под моего пера. И только когда прочитала книгу „Я з вогненнай вёскі“, вдруг поняла, что я именно так слышу мир — через голоса. Я сразу увидела адекватное моему мировосприятию. Мой дальнейший путь был уже более очевиден». Без этой книги ни произведений Алексиевич, ни ее Нобелевской премии явно бы не было.
3. Открыл читателям атмосферу деревенского карнавала и юмора
Закончив работу над книгой «Я з вогненнай вёскі», Брыль взялся за «карнавальную повесть» «Ніжнія Байдуны» — отчаянно веселую, полную народного юмора. Как отмечал критик Михась Тычина, это была словно компенсаторная терапия после военной тематики — с похожим юмором Исаак Бабель писал об Одессе. По совпадению речь идет о месте рождения Брыля (в этом украинском городе работал его отец-железнодорожник, семья вернулась на родину, когда ребенку было пять лет). По мнению писателя Владимира Орлова, это «таксама прычынілася да ягонага нязводнага — то вытанчанага, то па-народнаму грубаватага гумару, які літаратуразнаўцы назвалі калабруньёнаўскім (от имени главного героя одноименной повести Ромена Роллана. — Прим. ред.)».
Вот только один фрагмент, в котором ярко видно, что за произведение написал Брыль.
«Жонка, увішная і даволі-такі звяглівая цётка Юста, называла яго па-вясковаму: не Захар, а Захара, нават яшчэ і па-свойму, без «р» — Захава.
Уранні, даўшы Гнедаму, карове з цялухай і авечкам, Качка любіў затрымацца ў гумне. Трасянкі на дзень натрэсці, падмесці ток, патупаць трохі паміж невысокімі тарпамі сена і саломы, раз-пораз бухукаючы неадчэпным кашлем.
Але ж якраз тады, калі чалавеку патрэбна была адзінота і цішыня, баба выбягала на парог і тонам загаду кідала цераз двор:
— Захава, есці!
— Іду! — міралюбна адгукаўся ён. Але адразу не ішоў, яшчэ ўсё патроху бухукаў. Тады яна зноў выбягала з сяней.
— За-ха-ва! Есці ідзі, каб ты наеўся чэмеву, каб ты!
— Ды іду!
Аднак яшчэ ўсё корпаўся.
За трэцім разам Юста аўтамаціла доўгай чаргой:
— Есці ідзі, сказала! Што ты там кешкаешся, каб цябе свінні пад плотам кешкалі, каб цябе! Што ты таўчэшся там, каб ты тоўкся па смеўці казою, каб ты!..
Тады ўжо гаспадар паказваўся ў чорным праёме гуменных дзвярэй.
— Распранаперакувыркутваю!.. Бу-ху, бу-ху!.. Цігра ты ўсурыйская! Я ж сказаў, што іду!..
Юста знікала ў сенцах, а ён памалу зачыняў гумно і, не спяшаючыся, ішоў у хату.
Дыялог патрабуе тлумачэння.
Лаянка цёткі Юсты заключала ў сабе два складаныя вобразы. Кешкаць гаспадара пад плотам свінні маглі не толькі п’янага, — такі ж мог быць і канец чалавеку, у такім жахлівым заняпадзе. Хадзіць па смерці казою — тут ужо быў не толькі намёк на калядную батлейку, а нават нейкі ажно будызм з яго перасяленнем душ».
Фрагмент повести «Ніжнія Байдуны»
Писателю Ольгерду Бахаревичу создание Брылем этой повести напоминало работу одержимого переводчика. «Перакладчыка, які перастварае на мове літаратуры ледзьве не кожны ўздых, лаянку і мармытанне, пачутыя ім некалі ў дзяцінстве і запомненыя містычным чынам на ўсё жыццё. Яму не столькі важна „з цэлым народам гутарку весці“, колькі гэты народ слухаць — і захоўваць пачутае, наколькі хопіць памяці. „Ніжнія Байдуны“ амаль цалкам пабудаваныя на вусным маўленні, яно тут — галоўны матэрыял для тэксту, ягонае цеста. У выніку атрымліваецца твор, дзе аўтар сціпла адыходзіць за спіны сваіх велічных герояў <…>: кожны з іх прыгожы, яркі і каштоўны, і нават гамзатасць некаторых з іх тут выразная і гучная. Аўтабіяграфія, але не аўтарская, аўтабіяграфія цэлага свету, расказаная ім самім, на розныя галасы», — писал он.
4. Писал «фейсбучные посты», когда Facebook еще не было
«Парастак», последняя книга Брыля, вышла перед самой его смертью. Вошли туда дневниковые записи и лирические миниатюры. Проще всего было бы объяснить избранный жанр годами — не всем по силам работа над «толстыми» романами в зрелом возрасте, и многие авторы на склоне жизни работают как раз в коротких формах. Но писатель обратился к лирическим миниатюрам намного раньше. Еще в 1964-м, когда вышло в свет отдельное издание «Птушак і гнёздаў», Брыль напечатал в одном из журналов свою первую подборку миниатюр. В следующем году появилась книга «Жменя сонечных промняў. Лірычныя нататкі». В дальнейшем почти ни один сборник Брыля не обходился без произведений этого жанра.
Теперь в нем пишут десятки авторов — иногда кажется, что изрядная часть произведений современной беларусской литературы представляет собой заметки из Facebook. А во времена Брыля это было новаторством. Вообще в беларусской литературе зачинателем этого жанра можно читать Змитрока Бядулю. Позднее стали появляться записи Максима Лужанина, других авторов. Но долгое время лирические миниатюры воспринимались как «европейские», будто бы не совсем характерные для беларусских творцов. Именно Брыль был тем автором, который в полной мере открыл для беларусов этот жанр, сделал его востребованным и популярным.
«Ствараючы свой раман („Птушкі і гнёзды“. — Прим. ред.), імкнучыся да сцісласці, кампактнасці тэксту, ён непазбежна ўступаў у палеміку з аўтарамі „псеўдаэпапей“ сацыялістычнага рэалізму і падыходзіў да высновы: „…пісаць расцягнута — першая адзнака адсталасці, несучаснасці“», — отмечала Ольга Никифорова. По ее мнению, желание быть современным и сказать что-то новое привело Брыля к такому жанру.
По ее словам, Брыль быстро почувствовал уверенность в своих силах. «І ўсё-такі ў сваіх мініяцюрах я адчуваюся найбольш самім сабою», — цитировала писателя исследовательница. «Пад пяром Брыля яны (лирические миниатюры. — Прим. ред.) прымаюць выгляд то дзённікавага запісу, то дасціпнага афарызму, то міні-дыялога, сцэнкі ці амаль верша ў прозе. Лірычныя мікраформы прыдатныя не толькі для імгненнай фіксацыі думкі, настрою, але і для філасофскага роздуму», — писала Никифорова.
По мнению же исследовательницы Анны Кислицыной, предшественником Брыля был Кузьма Чорный с его глубоким психологизмом, целостным показом героев и их мыслей, поистине романным, глобальным мышлением. Но Брыль пошел дальше прежде всего в умении уместить этот чорновский «целый мир» человека в одну личность и, главное, показать его.
В этих произведениях Брыля можно найти очень тонкое описание природы — нехарактерное для жанра, но очень захватывающее, в котором есть даже свой сюжет.
Haд Hёмaнaм — тpы вeкaвыя дyбы. Пaд пepшым я ляжy, гляджy нa дpyгi i нa тpэцi. Cтaiць ix тyт, мaгyтныx ды пpыгoжыx, бoльш, aднaк мнe xaпae i тpox. Haвaт i двyx — тaгo, пaд якiм я пpылёг y цянькy, дapaгiм пacля пыльнaй, cпякoтнaй дapoгi, i блiжэйшaгa, нa якi я гляджy знaчнa бoльш. Ha бycлянкy. Ёcць янa i нa тpэцiм, дaлeйшым дyбe, нaвaт i бyceл тaм cтaiць, нepyxoмы, як пoмнiчaк, aлe нa гэтyю, блiжэйшyю бycлянкy, xoць і, cxaвaнyю ў гycтoй цёмнa-зялёнaй кpoнe, глядзiццa, лeжaчы, пpocтa чaмycьцi лeпш — нiбы чaкaючы чaгocьцi бoльшaгa, чaгocьцi нeзвычaйнaгa.
Kaнчaeццa лiпeнь. Бycляняты гэтaй пapoй aмaль зyciм yжo дapocлыя, тoлькi зблiзкy aдpoзнiш ix aд бaцькoў.
Ha дyбe мaiм, зacлoнeныя лicтoтaй, дapocлыя бycлы цi бycляняты cтaялi нябaчныя, мoўчкi, — я тoлькi здaгaдвaўcя, штo яны тaм ёcць.
Пoтым здaгaдкa cпpaўдзiлacя. Heчaкaным, вeлiкaкpылым шах-мах. Бycлы ўзнялicя з-зa лicцянoй мacкipoўкi i вocь — з’явiлicя нa блaкiцe. Блiзкa, лeдзь нe pyкaмi ix дacтaць. Дaўнo пpывычны i тaкi зaўcёды нoвы цyд.
Фрагмент произведения «Трохі пра вечнае»
Хватает в произведениях и юмора. Исследователь Анатолий Сидоревич так пересказывал сюжет одной юмористической миниатюры Брыля: «Напрыклад, жанчыны пераходзяць уброд Нёман, паднялі свае спадніцы, дарослыя мужыкі ляжаць на беразе і глядзяць. А адна падняла спадніцу вышэй ды пытаецца: „Хараша?“ Паварочваецца задам, пляскае і кажа: „Дык на і барыша!“ Ну як тут не зарагатаць? Падгледжанае — выдатна. Каб пісаць у такім жанры, трэба пісаць неадкладна, пад першым уражаннем, бо калі ты не запісаў пад першым уражаннем, па свежых слядах, што называецца, то потым пачынаецца нейкая выдумлянка».
5. Стал главным долгожителем среди классиков — и смог остаться самим собой
«На долю яе прыйшлося чатыры вайны, тры рэвалюцыі, пяць перамен улады, семдзесят шэсць год прасніцы, сярпа і цэпа, трохі песняў ды смеху, куды больш думак, чакання і слёз, — писал Янка Брыль о своей матери в рассказе «Ты жывеш» (1966). — Абедзве дачкі аўдавелі амаль услед за ёю. З пяці сыноў, што выжылі да сталага ўзросту, усе пяць былі, кожны ў свой час, салдатамі, чатыры ваявалі ў трох войнах, двух былі ў варожым палоне, двух праз памылку — сядзелі ў роднай турме, трэці, за праўду, у панскай, аднаго, найстарэйшага, з’еў трыццаць сёмы год…» Как отмечала Ольга Никифорова, писатель видел в истории своей семьи типичные черты судьбы беларусов в ХХ веке, герой его произведений — всегда ровесник автора, «герой времени».
Да и самому Брылю довелось пережить многое. Из классиков беларусской литературы он прожил больше всех — всего несколько недель не дожил до своего 89-летия. Совсем немного отстал от него Янка Мавр (у него тоже полные 88). Впрочем, рекордсменом как будто можно считать Кондрата Крапиву — тот прожил аж 94. Но он хоть и автор классического произведения (пьесы «Хто смяецца апошнім»), однако сам не классик — да и, кроме того, навсегда уничтожил свою репутацию доносами на коллег.
За эти почти 89 лет в биографии Брыля было много событий.
Жизнь без отца в большой семье в нынешнем Кореличском районе. «Бацьку я амаль не памятаю — ён памёр, калі мне было шэсць гадоў. Гадаваўся я пры маме — меншанькі, па ліку дзясяты ў сям'і, можна сказаць, любімчык», — вспоминал сам писатель.
Учеба в польской семилетней школе. Поступление в Новогрудскую гимназию, которую быстро пришлось бросить из-за нехватки денег в семье. Больше Брыль нигде не учился, если не считать послевоенные курсы марксизма-ленинизма, которые в обязательном порядке проходили все писатели. Приходилось заниматься самообразованием.
Знакомство еще в школе с будущей женой — вместе они партизанили, зарегистрировали отношения в 1945-м и состояли в браке целых 63 года (интересно, что старший брат писателя женился на старшей сестре его жены). А после войны — непростая жизнь в советских условиях.
При этом, в отличие от того же Максима Танка (тот тоже происходил из Западной Беларуси), Брыль не имел непосредственного отношения к коммунистическому подполью в межвоенной Польше. Вспоминая свою первую поездку в 1938-м в Белосток за книгами, Брыль признавался: «Можна сказаць, што для сённяшняй літаратурнай біяграфіі мне трэба было б несці падпольную літаратуру, а я нёс Чэхава, Талстога, Ралана, Рэмарка… І нёс нібы толькі для сябе, вучыць толькі сябе самога». Брыль скептически относился к советской власти и не вступил в коммунистическую партию. «Няўжо гэта такая вялікая, недазволеная раскоша — самому думаць, што правільна, а што не, самому вырашаць, звяраючы правільнасць сваіх рашэнняў з самым найвышэйшым, цераз галовы інструктараў і сакратароў?..» — рассуждал он.
Из-за этого Брыль не стал большим начальником, не занимал должностей. Многолетний руководитель БССР Петр Машеров признавался дома членам семьи, что этот писатель «не принимает нашу систему». При этом он был не против, чтобы тому дали звание народного — Янка Брыль получил его уже после гибели этого чиновника.
Несмотря на это звание, он не шел на сделку с совестью и, не уходя в открытую оппозицию к коммунистам, оставался самим собой. В советские времена Брыль подписывал письмо в защиту Василя Быкова, которого травили власти (были классики, отказавшиеся поддержать коллегу). Во времена независимости выступал за бело-красно-белый флаг, против русификации. Своим выступлением открывал в 1996-м Первый национальный конгресс демократических сил, который стремился противостоять установлению диктатуры Александра Лукашенко.
Брыль даже успел разобрать перед смертью весь свой архив (чтобы не создавать лишнего труда детям). В своем завещании попросил не печатать в своем будущем собрании сочинений (как народный писатель он, безусловно, мог на это рассчитывать) 22 ранних рассказа, а также зарисовки, фельетоны и стихи военных времен, ряд очерков. Редкий случай среди литераторов, многие из которых считали ценностью каждую свою строчку. А еще писатель обладал иронией, которая позволила ему не забронзоветь на пьедестале.
«Калі б беларусу загадалі быць беларусам, які б гэта быў выдатны беларус!» — говорил он, объяснив одной фразой как весь отечественный менталитет, так и государственную политику последних ста лет.
Читайте также
