Артем (имя изменено в целях безопасности) провел за решеткой чуть более двух лет. Его задержали осенью 2023 года: сначала приговорили к административному аресту, а после перезадержали уже в рамках уголовного дела. Позже мужчину приговорили к трем годам колонии по двум уголовным статьям. За это время он прошел через Окрестина, два СИЗО и могилевскую колонию № 15. В декабре 2025 года Артем оказался среди 123 помилованных, которых принудительно вывезли из Беларуси. Правозащитному центру «Вясна» бывший политзаключенный рассказал о переполненных камерах и отсутствии медицинской помощи в ИВС, условиях в ШИЗО, давлении на политзаключенных и случаях самоубийств в колонии.
«В четырехместной камере нас было около 20 человек»
Артема задерживали сначала по административному делу. Жестокое обращение началось сразу после задержания. По дороге в отдел сотрудники ГУБОПиКа устроили с ним своеобразную «игру в правильный ответ»:
«За каждый ответ я получал разряд электрошокером и удар в какую-либо часть тела — спину, ноги или шею».
В итоге суд назначил ему 13 суток, после чего Артема перевели в Центр изоляции правонарушителей (ЦИП) на Окрестина. Бывший политзаключенный отмечает, что условия для политических были ужасающие и не отличаются от историй других арестантов: переполненные камеры, антисанитария, невозможность получить передачи.
По его словам, во время отбывания административного ареста почти все люди в камере заболели конъюнктивитом:
«Лечения никакого не было. Таблетки давали только при температуре или при кашле. Нам просто посоветовали не спать на холодном и у открытого окна. Но в четырехместной камере нас было около 20 человек, окно, конечно же, открыто. И если ты спишь на полу, то это пыль плюс ветер. Воспаление получить очень легко».
У Артема хроническая бронхиальная астма. На Окрестина, сразу после перевода, у мужчины забрали ингалятор. Но потом его мать смогла в ЦИП подтвердить диагноз сына и необходимое средство выдали. После окончания ареста мужчину не освободили — его перезадержали в рамках уголовного дела и вернули в ИВС. Там его поместили в одноместный карцер, где, по его словам, могли одновременно удерживать 11 человек.
«Дышать было нечем»
Следующие 10 месяцев бывший политзаключенный провел в СИЗО-1: сначала на Володарке, потом — в Колядичах.
Особого отношения к политическим на Володарке Артем не заметил. Но в Колядичах ограничения уже ощущались больше.
«На Колядичах камеры по размеру были больше, но свободы было меньше. Все было уже по расписанию. Летом было тяжелее в новом СИЗО. Ведь вентиляции в камере не было, только два окна. Поэтому летом мы практически умирали от жары. Особенно во двориках для прогулки, так как они расположены на крыше. Они больше напоминали теплицу бабушкину. Дышать было нечем. Был случай, когда во время какой-то проверки нас на два с половиной часа поместили в этот дворик и одному парню стало плохо. Даже врача вызвали», — рассказал он.
Экс-политзаключенный вспоминает, что проблем с получением медицинской помощи на Володарке не было. Их камера находилась неподалеку от кабинета фельдшера, поэтому на проблемы врач откликался достаточно быстро.
Но в Колядичах ситуация изменилась. В новом СИЗО было больше камер и узников, поэтому медицинской помощи почти не оказывали — только в случае, если человеку было уже совсем плохо.
По словам Артема, в СИЗО-1 он не раз слышал истории об избиениях во время задержаний. Это касалось не только политзаключенных. Также мужчина вспомнил, что в Колядичах он сидел с политзаключенным, осужденным за комментарии, которому при задержании сломали руку и даже возили в больницу, чтобы провести операцию и вставить спицы. В колонии мужчина еще не мог до конца разгибать руку, при этом он должен был ходить на работу.
«Морду в пол, иначе застрелю»
Осужденных по политическим статьям этапируют в наручниках, застегнутых спереди. Этапы часто происходят ночью. По словам Артема, предупреждают об этапировании заранее — приносят описи личных вещей. Поезда в разные колонии ходят по расписанию, поэтому некоторые заранее знают дату этапа. Перед этапом заключенных помещают в специальную камеру, где готовят для переезда. Там узников осматривают, проверяют, чтобы не было ничего запрещенного:
«Перед отъездом на тех, кто стоит на «экстремистском» профучете надевают наручники. Всех заводят в автозак, он всегда битком забит. И дальше едешь в переполненном помещении с сумками в руках. Узников привозят под самый поезд. Тебя выводят и просят как можно быстрее добежать до поезда. Несмотря на то, что конвоиры были вооружены и с собаками, там не было какой-то жестокости, о которой рассказывали те, кто приехал из Жодино. Потому что жодинские выпендриваются, щелкают забором, пугают собаками, даже отпускают их настолько, что те гавкают прямо перед лицом узников, кричат: «Морду в пол, иначе застрелю».
Артема направили отбывать срок в могилевскую колонию № 15. Этап из Минска в Могилев длился около 10 часов с остановкой в Орше, вспоминает он.
В Могилеве узникам также пришлось быстро бежать из поезда в автозак:
«В колонии никто тоже не размахивал автоматами, но грубо просили сесть на корточки, не поднимать головы, отвечать быстро и точно, потом забирать сумки и идти дальше».
«Нельзя было смотреть в окна, которые выходили на сторону локального сектора»
Первые недели в колонии Артем провел на «карантине» — период перед переводом в отряд, где узники знакомятся с правилами колонии, учатся жить «по режиму», посещают лекции. «Карантин» (нулевой отряд) обособлен от других зданий, а его территория заграждена высоким забором, чтобы узники на «карантине» и в отрядах не могли видеть друг друга.
«Там даже было правило: нельзя было смотреть в окна, которые выходили на сторону локального сектора с отрядами. За это «нарушение» выписывали взыскание».
По словам Артема, на момент его пребывания в ИК-15, на «карантине» существовала так называемая «прожарка» политзаключенных — когда выписывается рапорт по надуманным причинам и человека отправляют в ШИЗО. Бывший политзаключенный говорит, что это затрагивало практически всех. Артем знает только одного политзаключенного, который не проходил через ШИЗО, но при этом его лишили звонка или свидания:
«После первого рапорта ты идешь на «крестины» к начальнику колонии, так как именно он выписывает взыскание. В его отсутствие — его заместитель. На этой «комиссии» тебя пытаются унизить, оскорбить, а если ты на это отвечаешь или оправдываешься, — могут добавить еще один срок в изоляторе. Через ШИЗО прогоняют всех. Но мне говорили, что раньше давали только пять или семь суток. Но потом, и меня, в том числе, отправляли на 15 суток.
И вот ты сидишь один в комнате, где кроме стола, стула и кровати, которая отстегивается только на ночь, ничего нет. И ты все время под камерами видеонаблюдения. Также в камере есть раковина и «чаша Генуя» вместо унитаза. При себе можно иметь мыло, щетку и пасту, но ее нужно выдавливать в пакет, чтобы ничего не смог сделать из тюбика».
В ШИЗО Артем попал в межсезонье — когда отопления еще не было, а на улице холодно. Этот период считается самым холодным для нахождения в штрафном изоляторе.
При отоплении все равно согреться почти невозможно, так как батареи в ПК-15 не чугунные, а значит не выделяют достаточно тепла, чтобы прогреть камеру. Поэтому, говорит Артем, чтобы согреться зимой, нужно постоянно быть возле батареи:
«Конечно, в ШИЗО постоянное недосыпание. Ты спишь на досках. Нет ни подушки, ни матраса, ни постельного белья. Под голову я подкладывал свои тапки. 15 суток — очень жестко. Ведь там нет никаких развлечений и ты сидишь один. Но сама камера рассчитана на четырех человек. По расписанию разрешен один поход в душ, но я попал дважды. Дают пять минут на то, чтобы умыться и побриться. Тебе выдают станок и ты должен его вернуть в том же состоянии. Ведь в могилевской колонии были случаи суицида, особенно среди политзаключенных».
«Какой смысл мне жить, если я своих жену и детей увижу только через 12 лет»
По словам Артема, новости в колонии разлетаются быстро. Поэтому все почти сразу узнали о смерти политзаключенного в ШИЗО. По описанию мужчины стало понятно, что речь идет о 22-летнем Дмитрии Шлетгауэре, который умер в октябре 2024 года:
«Ему дали большой срок. У него были жена и, кажется, двое детей. Кажется, кто-то даже говорил, что его последние слова были: «Какой смысл мне жить, если я своих жену и детей увижу только через 12 лет и пропущу их жизнь».
Бывший политзаключенный убежден, что совершить самоубийство в ШИЗО несложно, поскольку необходимые меры безопасности там не соблюдаются, хотя администрация и пытается минимизировать такие риски. За время пребывания в ИК-15 — чуть больше года — Артем слышал о трех самоубийствах: в ШИЗО, в отряде и на промзоне.
По словам Артема, некоторые политзаключенные в неволе находятся в тяжелом психологическом состоянии, так как помимо больших и несправедливых сроков заключения, они сталкиваются с дополнительным давлением, оскорблениями и многочисленными взысканиями. При этом отношение психолога к политическому и обычному заключенному может отличаться:
«Наши разговоры по телефону прослушиваются. То есть оперативник сразу все слушает. У меня было письмо, где мать написала, что умер отец. Во время звонков мы обсуждали похороны. Но ни разу ко мне не обращался психолог с вопросом о моем состоянии. При этом к другому заключенному, когда пришло письмо о том, что умерла Маруся, в тот же вечер пришел психолог. Парня вызвали на беседу. Он возвращается и хохочет. Говорит, что был разговор о его состоянии из-за новости о Марусе. Я спрашиваю кто это, а он говорит, что кошка».
При переводе в колонию политзаключенных распределяют не только по отрядам, но и в секции. После этого человеку выдается желтый треугольник, который пришивают на рукав. По словам Артема, треугольник в ИК-15 политзаключенным срезают, когда признают «злостным нарушителем режима» — за три нарушения. Статус «злостника» снимается через год. Поэтому, чтобы продлить это статус, против политзаключенных составляют «положняковый рапорт» — рапорт по надуманной причине, говорит мужчина.
По его словам, в некоторых отрядах ИК-15 обычным заключенным запрещено общаться с политическими. При этом политзаключенным вообще нельзя разговаривать с другими осужденными, чем-то с ним делиться, пить чай и находиться с ними длительное время.
«Ему при задержании сломали позвонок»
В колонии Артем познакомился с политзаключенным Евгением Гуриновичем — бывшим главным инспектором таможни. При задержании Евгению сломали позвонок, из-за чего он получил инвалидность. До этого времени он вынужден передвигаться на костылях:
«Первый раз я познакомился с ним еще на Колядичах, когда мы ходили на свидания с родственниками. К этой комнате идти очень долго, на пути очень много лестниц. Поэтому шли мы всегда долго. Я иногда ему помогал, в том числе придержать костыли. Он рассказал, что ему при задержании сломали позвонок. В колонии его удерживали в отдельном отряде, вместе с другими людьми с инвалидностью».
Впереди увидел знак погранперехода «Новая Гута»
Перед освобождением Артема в колонии все обсуждали возможные помилования, так как знали о приезде спецпосланника президента США Джона Коула, а также о прежних выдворениях политзаключенных в Литву. Утром 13 декабря началось массовое освобождение с последующим выдворением:
«Я узнал о помиловании только во время подъема ночью. Это была суббота. Нас разбудили рано — за полчаса до официального подъема. Нам дали три минуты, чтобы мы оделись. Всех помилованных повели собирать вещи».
По выходу из административного здания колонии политзаключенных ждал автобус с силовиками в полной экипировке. Узникам натянули на глаза шапки и застегнули сзади наручники. Долгое время Артем не знал, куда их везут, предположений разных было много. Через четыре часа автобус остановился и политзаключенным сказали выходить. Наручники сняли, но руки туго замотали скотчем. В карманы положили конверт с деньгами с личного счета и паспорт. Таким образом, не снимая шапки с глаз, политзаключенных пересадили в другой транспорт:
«Людей в автобусе было много, а конвоиров мало. Поэтому я немного поднял шапку и увидел в окне противотанковые ежики, блиндажи. А впереди увидел знак «Пограничный переход «Новая Гута» и украинские флаги. Нам объяснили, что они просто принимающая сторона и нас повезут дальше».
Родственники Артема не сразу поверили, что его освобождают. По словам мужчины, его мать начали поздравлять с его освобождением еще до того, как она узнала о списках освобожденных.