Минимум девять человек умерли в Бресте и Минске после операции на сердце. Всем им вводили индийский препарат «Кардиурекс», в котором позже обнаружили бактерии. Как такое могло произойти в стране со строгим контролем, «Белсату» объяснил заместитель представительницы Объединенного переходного кабинета по социальной политике в вопросах здравоохранения, врач Станислав Салавей.
«Беду выявили на том этапе, когда препарат уже убил пациентов»
Собеседник телеканала подчеркнул, что без всех документов трудно сказать, было ли это случайным стечением обстоятельств или закономерным результатом работы системы. Он отметил, что необходимо полноценное разбирательство.
— В любом случае такие ситуации, к сожалению, случаются. Они случаются даже в странах с очень жестким регулированием по типу США, — сказал Станислав. — Стоит понимать, что компания, о которой идет речь, не имеет сертификатов в Европе и в США. У нее есть только локальные сертификаты, которых вроде как должно хватать. Но получение такого местного сертификата, хоть оно и по ВОЗовским требованиям, но более простое, часто базируется на документах, на внутренних проверках.
По словам Соловья, нужно также понять, как именно препарат попал в страну. Он говорит, что в Беларуси довольно жесткий фармконтроль.
— Как бы странно это ни звучало. И теоретически все партии исследуются. И тут возникает логичный вопрос: вся партия была бракованной — или в ней был какой-то 1% [бракованный], и выборочный контроль просто пропустил его в силу статистики? Либо же он проходил по ускоренной процедуре, которая позволяет избежать [контроля], опираясь на бумаги, представленные заводом-производителем? — задается вопросом Соловей.
Он добавляет, что одно из важнейших отличий контроля лекарств в Евросоюзе и Соединенных Штатах — невозможность подделать документацию и результаты уже проведенных тестов.
— Индийское локальное законодательство не настолько жесткое, к сожалению, если мы посмотрим по статистике отзыва лекарств, которые случаются в Индии, Азии и так далее, то там это случается, — объясняет медик и добавляет, что еще на самом заводе-производителе в Индии на что-то могли «закрыть глаза».
— Но беду выявили на том этапе, когда препарат уже убил пациентов. Проблема не только в смертях людей, но и в реакции системы, — считает Соловей.
По словам Станислава Соловья, государственная система не должна работать на автоматическом доверии к производителю лекарств.
— Да, теоретически это должно контролироваться на заводе-производителе. Но, во-первых, может быть как злой умысел — что-то не то сделали, но закроют глаза, потому что партию утилизировать дорого, — говорит эксперт. — Во-вторых, может быть сбой аппаратуры или просто человеческий фактор. Для этого есть вторая линия контроля [у государства], если нет ускоренной процедуры, то выборочно берутся препараты, изучается, всё ли там хорошо. И третий уровень контроля — любые нестандартные ситуации, нестандартные реакции, будь то аллергия, будь то инфекционные, они подаются в соответствующие структуры. Вот есть осложнение гнойно-септическое после плановой операции.
«Первая естественная реакция клиники — попытаться это решить своими силами, потому что даже если это стечение обстоятельств, виноватым будешь ты»
Он предполагает, почему та же Брестская областная больница могла не сообщить ни в городской, ни в областной центр гигиены и эпидемиологии о наличии бактерий в крови пациентов.
— Здесь очень сильно сработала особенность Беларуси, потому что у нас криминализированы даже врачебные ошибки и осложнения. Соответственно, первая естественная реакция клиники — попытаться это решить своими силами, потому что даже если это стечение обстоятельств, виноватым будешь ты. Даже если там не было твоей вины, — считает собеседник «Белсата». — РНПЦ «Кардиология» на особом счету. И им гораздо больше спустят с рук, даже в плане осложнений, потому что «мы РНПЦ, мы берем самых сложных». Там гораздо больше, скажем так, телефонного права и связи с Минздравом более близких. Они позволяют многие вещи спустить. То, что простят РНПЦ, не простят рядовой больнице. Поэтому и понятно, почему он сразу будет сообщать. Потому что «что вы мне сделаете, мы РНПЦ». И понятно, почему областная больница не имела такого спокойствия, чтобы сообщать сразу. Хотя должна была это сделать, и, возможно, это бы привело к приостановке операций до дальнейшего разбирательства.
Соловей не исключает, что в больнице, скорее всего, лечили последствия правильно, однако «сор из избы не выносили».
— И только когда это привело, пришло уже не один, не два, не три случая, тогда уже поняли. Посев крови — не то, что делается за секунду. Мы его берем, пока он будет готов, идет определенное время, — объясняет медик. — То, что при этом не были остановлены другие плановые операции — последствия этой системы.
При этом врач отмечает, что зараженный препарат использовали во время операций на сердце, когда пациенты максимально уязвимы. Однако поскольку он довольно узкого применения, то большого количества жертв удалось избежать.
— Самое страшное, что произошло сейчас, это несмотря на то, что это не только гибель людей (то есть тут человеческое горе, потеря близкого), но это и подрыв обалденнейшего доверия. То есть если бы Минздрав вышел и сказал, что «к сожалению, такая ситуация случилась, мы расследуем, да, это катастрофа» и прочее, это бы в моменте, конечно, они бы имели неприятные вопросы от журналистов, но это бы не так подрывало доверие, — рассуждает медик. — Когда то что они пытались спрятать… Слухи-то все равно в Бресте об этом [были], сто процентов люди знали. Потому что представьте, ходят, условно говоря, мужья, жены, дети в больницу к своим родным и тут узнают, что мой близкий, ваш близкий [умер]. Два плюс два сложишь, что в Брестской больнице массово гибнут. То, что это вскрылось BELPOL, большое спасибо этой организации. Но это поселяет недоверие. Сколько теперь пациентов побоятся идти на плановую операцию, которая им жизненно необходима, потому что они будут бояться?
«Краткосрочную проблему мы уже получили в виде смерти людей, которые предотвратимых смертей людей. Долгосрочно — это подрыв доверия»
Беларусь многое потеряла из-за санкций и политических репрессий. Но, подчеркнул Соловей, санкции не распространяются на лекарства, хотя пропаганда любит этим манипулировать. Есть оригинальные препараты, а есть дженерики — препараты с тем же главным активным фармацевтическим ингредиентом, но определенными другими ингредиентами. Дженерики начинают производить, когда заканчивается патент на оригинальный препарат.
— Разница именно в регуляции. То есть если мы говорим, что компании нужно получить локальную лицензию, то цена ее будет несколько десятков тысяч долларов и пару месяцев [проверок]. Если мы говорим о европейской сертификации или американской, там цена будет уже исчисляться в миллионах и в годах [проверок]. Соответственно, это дорого. Но потому Европа и США более жестко подходят, чтобы усилить контроль и минимизировать вероятность таких ситуаций. Хотя они тоже бывают, но гораздо реже просто по той причине, что за это они платят, — объясняет Соловей. — У этого есть обратная цена. Компания, которая проходит такие регуляторы, она должна эти затраты отбить, и, соответственно, цена препарата, который будет лицензирован в Европе, будет просто по законам рынка дороже. Соответственно, здесь уже баланс «цена-качество».
Любые лекарства несут риски, добавил собеседник, и европейские, и американские лекарства могут дать побочные эффекты, вызвать аллергию или иметь бракованные таблетки либо ампулы в партии.
— Но здесь важна скорость реакции медиков и понимание, что делать. Если что-то идет не так, все должно работать по закону, который в принципе-то написан правильно, в Беларуси он хорош. То есть инфекционный контроль, остановка плановых операций. Посмотрели, поняли, что у нас вот этот возбудитель, знаем, чем его можно лечить, — рассказывает Соловей. — И если даже другие клиники в такое, извините, вляпались, мы уже знаем, что ребята в Бресте в это влетели раньше, и у вас, скорее всего, вот это, то, то и то. Для этого это сделано. Но у нас это сделано, чтобы найти виновного и демонстративно наказать. Желательно, чтобы виновным был рядовой врач, ну максимум — заведующий отделением.
— Если бы Минздрав сразу сказал, что у нас катастрофа, будем разбираться, не паникуйте — это имело бы гораздо меньше долгосрочных последствий, — продолжает рассуждать медик. — Краткосрочную проблему мы уже получили в виде смерти людей, которые предотвратимых смертей людей. Долгосрочно — это подрыв доверия. А это разгребать будем еще не пять, не десять лет. Ведь индийское лекарство не равно плохое. Да и не все, к сожалению, лекарства в Беларуси доступны. Если бы у нас был бы относительно свободный рынок и лекарства с европейской сертификацией на нем были бы, то человек мог бы их купить, посчитав, что для него эти траты допустимые. Это не гарантировало бы ему полную безопасность, но ее чуть-чуть увеличило бы и дало спокойствие. А когда тебя лишают выбора — это еще больше подрывает уверенность. Поэтому я очень надеюсь, что эту ситуацию разберут так, как положено, будет выяснено, почему прозевал лабораторный контроль внутри Беларуси (и был ли он в принципе), и эта история послужит уроком, а не просто останется неприятной картиной.
Поблагодарить за статью